Инна лежала на диване, укрывшись пледом до подбородка. Тело ломало так, будто каждую косточку отдельно пропустили через тиски. Градусник на тумбочке показывал тридцать восемь и семь — цифры, от которых плыли стены.
Входная дверь хлопнула так, что задрожала люстра. Степан прошёл в комнату, бросил взгляд на пустой обеденный стол и повернулся к жене.
— Ты почему не приготовила ужин?
Инна медленно повернула голову. Каждое движение давалось с трудом, шея была каменной, веки горели.
— Степан, у меня температура. Почти тридцать девять. Я с обеда не могу встать.
— Температура? Ерунда, выпей таблетку и шустро на кухню.
Она моргнула, пытаясь понять — шутит ли он. Но лицо у Степана было таким привычно-серьёзным, с этой его складкой между бровями, которая появлялась каждый раз, когда мир не совпадал с его ожиданиями.
— Я серьёзно. Мне плохо. Может, закажем что-нибудь? Или ты сам сделаешь яичницу?
— Сам? Я целый день вкалывал, а ты лежишь тут, как барыня. Какая яичница? Мне нормальный ужин нужен.
Инна прикрыла глаза. Не от обиды — от слабости. Где-то внутри ещё теплилась надежда, что он просто устал, что злость пройдёт, что сейчас увидит градусник и скажет: «Прости, дурак, не заметил».
— Степан, пожалуйста. Я утром встану и приготовлю всё, что хочешь. Сейчас правда не могу.
— Знаешь, Инна, моя мать с температурой сорок борщи варила. И ничего, выжила. А ты раскисла.
— Твоя мать — это твоя мать. А я сейчас еле дышу. Может, проявишь каплю сочувствия?
Степан фыркнул, достал телефон, ткнул в экран. Потом поднял взгляд — тяжёлый, оценивающий, как у человека, который смотрит на сломанный механизм и думает: «Чинить или выбросить?»
— Ладно, лежи. Но завтра чтоб всё было. И не только завтрак — обед тоже. Рагу хочу, как в прошлое воскресенье.
Инна промолчала. Она повернулась к стене и натянула плед выше, до самых глаз. Он бывает другим. Иногда. Редко. Но бывает.
Телефон на тумбочке тихо звякнул. Сообщение от подруги Марины: «Как ты? Вчера совсем плохо выглядела». Инна набрала ответ одним пальцем, буквы прыгали перед глазами: «Болею. Всё нормально».
Нормально. Привычная ложь, которой она кормила и себя, и окружающих уже третий год.
Утро началось со звонка. Инна, едва продравшая глаза — температура спала до тридцати семи и четырёх, но слабость никуда не делась, — потянулась к вибрирующему телефону. Номер тётки Степана — Галины.
— Инна, доброе утро! Степан мне рассказал, что ты вчера ужин не подала. Это правда?
— Галина Петровна, я болею. У меня температура.
— Ой, милая, не преувеличивай. Температура — это не повод мужа голодным оставлять. Мой покойный муж за такое меня бы из дома выставил.
— И вы считаете, что это было бы правильно?
— Я считаю, что жена должна знать своё место. Степан тебя обеспечивает, крышу над головой даёт. А ты даже кастрюлю поставить не можешь.
Инна села на кровати. Голова кружилась, но злость уже начала медленно просыпаться где-то под рёбрами, ещё тихая, ещё управляемая.
— Галина Петровна, крышу над головой мне дал Виктор Алексеевич. Эту квартиру нам подарил отец Степана. На мой день рождения. И записал на меня.
— Это не имеет значения! Ты — жена, и ты обязана создавать уют. Вот моя племянница Олечка…
— Простите, мне нужно принять лекарство. Всего доброго.
Инна нажала отбой и отложила телефон. Руки мелко тряслись — то ли от температуры, то ли от разговора. Она встала, доковыляла до кухни. На столе — грязная тарелка, размазанный кетчуп, скомканная салфетка. Степан всё-таки поел. Заказал доставку. Убрать за собой не счёл нужным.
Телефон снова ожил. Марина.
— Инна, ты как? Я тебе вчера написала, ты ответила «нормально», но я же знаю, как ты врёшь.
— Болею. Температура. И Степан вчера устроил истерику, потому что я ужин не приготовила.
— Он что, серьёзно? Ты с температурой, а он про ужин?
— Серьёзно. Сказал — выпей таблетку и на кухню.
— Инна, я тебе уже полгода говорю. Это ненормально. Ты живёшь с человеком, которому плевать на тебя.
— Марин, может, он просто так устроен. Может, его так воспитали…
— Его «так воспитали»? Его отец — Виктор Алексеевич — золотой человек. Не в воспитании дело. Дело в выборе. Он выбирает быть таким.
Инна промолчала. В этом молчании было больше согласия, чем в любых словах. Она знала, что Марина права. Знала давно. Но надежда — эта тонкая, изношенная нитка — всё ещё держала.
Дверь в спальню хлопнула. Степан вышел, одетый, свежий, с тем самым выражением лица, которое означало: «Я здесь главный».
— Рагу будет к обеду?
— Степан, я ещё болею.
— Ты ходишь, разговариваешь, чай пьёшь. Значит, можешь готовить. Я позвал Дениса на обед. Так что давай, шевелись.
— Ты позвал гостя, даже не спросив меня? Когда я болею?
— А зачем мне тебя спрашивать? Денис — мой друг, это мой дом.
— Это мой дом, Степан. Юридически — мой.
Он остановился на полушаге. Посмотрел на неё — долго, с тем прищуром, который она так хорошо знала. Потом усмехнулся.
— Ну начинается. Опять за своё. Виктор Алексеевич записал на тебя, потому что мне доверять не мог из-за того штрафа. Это формальность. Не выдумывай.
— Это не формальность. Это документ.
— Инна, не зли меня. Рагу. К часу дня. Всё.
Он вышел, хлопнув дверью. Инна стояла посреди кухни, босая, в растянутой домашней футболке, с температурой, с дрожащими руками. И чувствовала, как та тонкая нитка надежды начинает трещать.
Денис пришёл ровно в час. Без цветов, без конфет — с пакетом пива и хохотом, который было слышно ещё из подъезда. Степан встретил его в прихожей, и они обнялись так, будто не виделись год, хотя на прошлой неделе вместе ходили на футбол.
— Ну что, Степаха, накормишь? Инна-то твоя старается?
— А куда она денется, — Степан хлопнул друга по плечу. — Тут главное — твёрдую линию держать. Бабы, они как вода: куда направишь, туда и текут.
Инна слышала это из кухни. Каждое слово. Она стояла у плиты, помешивая рагу, которое готовила на автопилоте — ноги подкашивались, лоб был мокрый от пота. Температура снова поползла вверх.
— О, рагу! Класс! — Денис ввалился на кухню, плюхнулся на стул. — Инна, ты чего бледная такая?
— Болею, Денис.
— Болеет и готовит — вот это я понимаю, настоящая жена! — Денис загоготал и повернулся к Степану. — Тебе повезло, брат. Моя бы с температурой в больницу укатила и неделю бы оттуда не вылезала.
— Потому что ты её разбаловал, — Степан сел за стол, постучал ложкой по столешнице. — Инна, накладывай. И хлеб порежь. И огурцы достань, маринованные.
Инна молча поставила перед ними тарелки. Молча нарезала хлеб. Молча достала банку огурцов. Каждое действие стоило ей усилия, сравнимого с марафоном.
— Слушай, а рагу что-то недосолено, — Степан отодвинул тарелку. — Ты вообще пробовала?
— Я не могу есть. Меня тошнит от температуры.
— Ну вот поэтому и невкусно. Повар, который не пробует — не повар.
Денис захохотал, как будто это была шутка года. Степан довольно ухмыльнулся. А Инна вдруг ощутила, как что-то щёлкнуло — не сломалось, а именно щёлкнуло, как выключатель, который годами был в одном положении и вдруг перевёлся в другое.
Она вышла из кухни, не сказав ни слова. Закрыла за собой дверь спальни. Набрала Марину.
— Марин, мне нужна твоя помощь.
— Что случилось? Ты плачешь?
— Нет. Я не плачу. Я приняла решение. Мне нужно, чтобы ты приехала. Сегодня. Сейчас. Мне нужно будет перевезти кое-какие вещи.
— Инна, ты серьёзно?
— Абсолютно. Только не мои вещи. Его.
— Подожди. Ты хочешь его выселить?
— Квартира моя, Марин. Документы у меня. Я терпела. Хватит.
Марина помолчала ровно три секунды.
— Еду. Буду через сорок минут.
Инна положила телефон. Потом открыла тумбочку, достала папку с документами. Договор дарения. Свидетельство о регистрации. Всё — на её имя. Чёрным по белому. Виктор Алексеевич, отец Степана, подарил эту квартиру именно ей — не сыну, не семье, а конкретно Инне. И она три года делала вид, что это не имеет значения.
Она набрала ещё один номер. Виктор Алексеевич ответил после первого гудка.
— Инна, дочка! Как ты?
— Виктор Алексеевич, мне нужно с вами поговорить. Можете подъехать к нам?
— Что-то случилось?
— Я прошу вашего сына уйти из моей квартиры. Хочу, чтобы вы знали это от меня, а не от него. Потому что он расскажет иначе.
Долгая пауза. Потом тихий, усталый голос:
— Я приеду через час. И, Инна… я давно этого ждал.
Марина приехала первой. Невысокая, решительная, с огромной спортивной сумкой и коробками в багажнике.
— Я на всякий случай привезла коробки. Если будем паковать его вещи, пусть хотя бы аккуратно.
— Спасибо. Они ещё на кухне, обедают. Пиво пьют.
— Среди бела дня. Красота. Ладно, Инна. Как ты хочешь это сделать?
— Прямо. Без намёков. Без «давай поговорим». Я скажу ему, что он уходит. Сегодня.
Они вошли на кухню вместе. Степан поднял взгляд, увидел Марину и скривился.
— О, подружка приехала. Будете теперь вдвоём ныть?
— Степан, — Инна встала у стола, положив перед собой документы. — Я хочу, чтобы ты собрал свои вещи и ушёл. Сегодня.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как капает вода из крана. Денис замер с ложкой на полпути ко рту. Степан медленно отставил бутылку.
— Ты что, с ума сошла?
— Нет. Я в полном рассудке. Это моя квартира. Вот договор дарения. Вот свидетельство. Моё имя. Мои квадратные метры.
— Инна, это бред. Это мой отец подарил!
— Твой отец подарил это мне. Не тебе. Мне. Потому что он, в отличие от тебя, видел, кто на самом деле держит этот дом.
Степан вскочил. Лицо его пошло белыми пятнами — не от злости даже, а от непонимания. Он просто не мог поверить, что человек, которого он три года считал мебелью, вдруг заговорил.
— Денис, скажи ей!
Денис положил ложку.
— Стёп, я тут, наверное, лишний. Я пойду.
— Сядь! Никуда ты не пойдёшь! Это мой дом!
— Это не твой дом, Степан, — голос Марины был спокойным и чётким. — Ты три года жил за счёт Инны. Она оплачивала коммуналку. Она делала ремонт. Она содержала эту квартиру. А ты даже тарелку за собой помыть не мог.
— А ты вообще кто такая, чтобы мне указывать?! Это семейное дело!
— Семейное? — Инна подняла бровь. — Ты сегодня заставил больную жену готовить обед для своего приятеля. Ты вчера сказал мне «выпей таблетку и шустро на кухню». Это не семья, Степан. Это рабство. И оно закончилось.
Степан схватил телефон.
— Я звоню тётке Гале! Она тебе объяснит!
— Звони кому хочешь. Документы от этого не изменятся.
Галина ответила мгновенно, как будто сидела и ждала. Степан включил громкую связь.
— Тётя Галя, Инна совсем обнаглела! Выгоняет меня из квартиры!
— Как выгоняет?! Из квартиры, которую Витя подарил?! Да она не имеет права!
— Галина Петровна, — Инна наклонилась к телефону. — Квартира оформлена на меня. Я имею полное право решать, кто в ней живёт.
— Это наглость! Это предательство! Витя подарил квартиру для семьи!
— Витя подарил квартиру для Инны, — раздался голос из прихожей.
Все обернулись. В дверях кухни стоял Виктор Алексеевич — отец Степана. Седой, прямой, с такими глазами, в которых было столько усталости, что хватило бы на десятерых.
— Папа?! Ты что тут делаешь?!
— Инна позвонила. И правильно сделала.
— Витя! — голос Галины из телефона стал визгливым. — Скажи этой девчонке, чтобы знала своё место!
— Галина, заткнись, — Виктор Алексеевич сказал это так просто и буднично, как будто просил передать соль. — Я подарил эту квартиру Инне. Не Степану. Не «семье». Инне. Потому что я знал, что мой сын — тряпка и жмот. Я надеялся, что он изменится. Он не изменился.
— Папа, ты не можешь так со мной!
— Могу, Степан. Три года я молчал. Три года смотрел, как ты превращаешь эту женщину в прислугу. Как ты ей хамишь. Как вы с Галиной ей звоните и учите жизни. Думаешь, я не знал?
— Кто тебе рассказал?!
— Артём.
Артём. Друг детства Степана. Человек, которого Степан считал «своим в доску».
— Артём?! Тёма мне настучал?!
— Артём мне не «настучал». Артём мне позвонил два месяца назад и сказал: «Виктор Алексеевич, ваш сын унижает свою жену так, что на это больно смотреть». И рассказал всё. Как ты при гостях называл её «обслугой». Как ты отбирал у неё карту, чтобы она не «тратила лишнего». Как ты запрещал ей видеться с подругами.
— Это враньё!
— Это правда, Степан, — Инна сказала тихо. — И ты это знаешь.
Виктор Алексеевич вошёл на кухню, посмотрел на грязный стол, на пивные бутылки, на скомканные салфетки. Потом перевёл взгляд на сына.
— Собирай вещи. И вон.
— Папа, ты серьёзно?!
— Абсолютно. Квартира принадлежит Инне. Я позаботился об этом, когда дарил. Нотариус, договор, всё по закону. У тебя нет здесь ни одного квадратного сантиметра.
— И куда мне идти?!
— К тётке Гале. Она же так любит учить людей, как жить. Пусть теперь тебя приютит.
Из телефона, который всё ещё лежал на столе, раздался голос Галины:
— Нет-нет-нет! У меня однокомнатная! И вообще, я не приглашала!
— Вот и познакомишься со своей роднёй поближе, Степан, — Виктор Алексеевич усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Галина три года натравливала тебя на Инну. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что она надеялась, что вы разведётесь, Инна уедет, а ты — глупый и мягкотелый — перепишешь квартиру на неё «временно, пока всё уладится». Она мне сама проговорилась на Новый год, когда выпила лишнего.
— Тётя Галя?..
— Витя, это неправда! Я ничего такого не говорила! — голос Галины из телефона дрожал и срывался.
— Ты сказала дословно: «Когда эта его Инна свалит, квартирку можно будет на меня перекинуть, Стёпка всё подпишет, он управляемый». Я запомнил каждое слово.
Денис тихо встал из-за стола и двинулся к выходу. В дверях он обернулся.
— Стёп, ты прости. Но я больше сюда не приду. И тебе советую… подумать. Крепко подумать.
Степан стоял посреди кухни, и мир, который он выстроил — мир, где он был главным, где все крутились вокруг него, где жена варила рагу с температурой, а тётка подбадривала по телефону, — этот мир разваливался у него на глазах.
— Инна… — он повернулся к ней. — Давай поговорим. Я погорячился. Я исправлюсь.
— Нет.
— Но ведь…
— Нет. Вчера ты сказал мне: «Выпей таблетку и шустро на кухню». Сегодня заставил готовить с температурой для своего собутыльника. Я ждала, что ты увидишь во мне человека. Ты не увидел.
Она взяла со стола документы и прижала к груди.
— У тебя два часа. Собери вещи. Марина поможет с коробками.
Виктор Алексеевич подошёл к Инне, положил руку ей на плечо.
— Дочка, если тебе что-то понадобится — звони мне. В любое время.
— Спасибо, Виктор Алексеевич.
Степан стоял, впервые он понял — по-настоящему, до самого дна — что никто не придёт его спасать. Тётка думала только о квартире. Друг сбежал. Отец встал на сторону жены. А жена перестала быть женой.
Через полтора часа его вещи были упакованы в коробки. Марина помогала молча, деловито, без единого лишнего слова. Инна сидела в спальне, пила горячий лимонный напиток и чувствовала, как температура наконец начинает отступать — будто тело, освободившись от трёхлетнего напряжения, вспомнило, как лечиться.
Степан вышел последним. В дверях обернулся.
— Ты пожалеешь.
— Я жалею о другом.
Дверь закрылась.
А через неделю Инна узнала от Артёма, что Степан поселился у тётки Галины. Галина, которая мечтала о чужой квартире, получила чужого человека на свой крошечный диван. Они ссорились каждый день. Степан требовал ужин — Галина швыряла ему пачку пельменей. Галина требовала денег за проживание — Степан прятал кошелёк.
Две пиявки присосались друг к другу. И оба наконец получили ровно то, что заслужили.
