Два чемодана стояли в прихожей ровно, как на вокзале, — ручка к ручке, боком к двери. Сверху лежала сумка с лекарствами и жёлтая обменная карта из женской консультации. Нюра поставила пакет с хлебом на тумбу и почему-то первым делом посмотрела на вешалку: куртки Андрея там уже не было.
— Галина Петровна, а что это? — спросила она тихо.
— Это твоё, — ответила свекровь и поправила ремешок на чемодане. — Всё до нитки собрала, ничего не забыла. Даже расчёску твою с зеркала положила.
— Вы меня выгоняете? Через одиннадцать дней после похорон?
— Я тебя не выгоняю. Я возвращаю тебе твои вещи. Разница есть, и большая.
Нюра прислонилась плечом к стене. Сорок дней ещё не прошло, в комнате на комоде стояла фотография Андрея с чёрной лентой, и от этой ленты в квартире всё было каким-то ненастоящим.
— Я беременна, — сказала она. — Одиннадцатая неделя. Я вам вчера сказала.
— Вот именно, что сказала. Вчера. А раньше язык не поворачивался?
— Я сама узнала за три дня до того, как Андрей… Я хотела ему в субботу сказать. Хотела торт купить и сказать.
— Красиво придумано, — свекровь сложила руки на груди. — Не прикрывайся беременностью. Вот чемоданы. Выход там.
И она самолично открыла дверь — широко, до упора, так что та стукнула ручкой о стену.
— Вы не верите, что это ребёнок Андрея, — Нюра сказала это не вопросом, а утверждением, и голос у неё сел.
— Я верю в то, что вижу. А вижу я двадцатисемилетнюю девицу без своего угла, без прописки, без денег, которая осталась одна в чужой квартире. И вдруг у неё живот. Очень вовремя живот, Анна. Прямо по расписанию.
— Вы сами полгода спрашивали, когда внуки будут. Вы кроватку присматривали, я вам ссылки скидывала.
— Я сыну внуков хотела, а не приживалке ордер на жильё.
Нюра медленно опустилась на пуфик. Ноги её не держали, и было стыдно, что не держат, — она не хотела выглядеть слабой в этом коридоре.
— Скажите прямо, чего вы боитесь.
— Я не боюсь, я считаю, — свекровь щёлкнула пальцем по косяку. — Родишь — пропишешь. Пропишешь — не выселишь. Через три года эта квартира станет твоей, а я поеду доживать в дом престарелых. Я на этой квартире тридцать один год отстояла у раскройного стола. Я шляпки шила, когда их никто не носил, я в четыре утра вставала, чтобы к открытию ателье успеть. И всё это тебе? За одиннадцать месяцев брака?
— Мне не нужна ваша квартира.
— Все так говорят. Ровно до суда.
— Галина Петровна, я вас умоляю, давайте сделаем анализ. Есть тест на отцовство по крови, его делают ещё до родов. Я сама заплачу, я найду деньги.
— И что ты мне подсунешь? Бумажку из подвала? — свекровь усмехнулась одним углом рта. — Знаю я эти бумажки.
— То есть вам никакая правда не нужна. Вам нужно, чтобы я ушла.
— Мне нужно, чтобы мой сын был жив, — вдруг резко сказала свекровь. — А он в земле. Из-за тебя.
Нюра подняла голову. Вот оно, главное, — то, что копилось все эти дни и наконец вышло наружу.
— Из-за меня?
— А из-за кого? Он второй сезон подряд брал чужие вылеты. Опылял поля, когда другие отдыхали. Знаешь почему? Потому что ты хотела своё жильё. Потому что тебе было тесно со свекровью. Он мне сам сказал: мам, я налетаю, соберу на первый взнос, и мы съедем.
— Он мечтал об этом ещё до меня.
— Он мечтал жить, а не гореть в поле под Осиновкой!
В прихожую вышла Лена — золовка, сестра Андрея, с телефоном в руке. Она стояла в дверях комнаты и слушала, наверное, с самого начала.
— Мать ты права, — сказала она. — Гони её, и всё. Нечего тут.
— Лена, — Нюра посмотрела на неё. — Вы же на моей свадьбе торт делали. Вы мне три яруса сделали, с сахарными ландышами.
— Торт я делала брату. А ты мне никто. Ни по крови, ни по документам — тебя даже не прописали, сообразили вовремя.
— Я ждала вашего брата с каждой смены. Я знала все частоты, я знала, во сколько он садится. Я его хоронила вместе с вами.
— Ты его хоронила, а теперь нас хоронишь, — отрезала Лена. — Обрюхатилась она, интересно от кого так быстро? Умная какая.
Нюра встала. Взялась за ручку первого чемодана, и в этот момент поняла, что физически не сможет унести оба — на площадку ещё вынесет, а дальше нет.
— Мне вызвать такси, — сказала она. — Дайте полчаса. Я подожду на лестнице, не в квартире.
— На лестнице жди сколько хочешь. Лестница общая.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Такси она тогда всё-таки дождалась и уехала к Наташе — подруге, которая работала диспетчером санитарной авиации и половину жизни проводила в наушниках. Наташа освободила ей комнату дочери, сама дочь переселила к себе, а на вопросы Нюры отвечала коротко: молчи и ешь.
Через шесть дней Нюра решила забрать из квартиры коробку с документами Андрея — лётную книжку, грамоты, диплом. Приехала утром, поднялась на четвёртый этаж и остановилась.
Коробка стояла на площадке. Рядом — пакет с её зимними ботинками и свёрнутый плед. А в двери тускло блестел новый замок, ещё в защитной плёнке на личинке.
— Ясно, — сказала Нюра вслух.
Она позвонила. Никто не открыл, хотя за дверью слышались шаги. Она позвонила ещё раз — и услышала, как щёлкнула цепочка.
— Что тебе? — голос свекрови звучал через щель.
— Я за документами Андрея.
— Вот они, у ног твоих. Всё, что твоё, — там.
— Галина Петровна, откройте, я хочу поговорить как взрослый человек со взрослым человеком.
— Не о чем. Замок сменила, да. Имею полное право, квартира моя, ты не собственник и не наниматель.
— Я знаю, — ровно сказала Нюра. — Я юридически никто в этой квартире. Я это знала с первого дня и никогда не просила прописку. Вы это помните?
Пауза.
— Помню, — нехотя ответила свекровь.
— Тогда скажите мне честно, без Лены, без соседей: что я сделала?
— Ты осталась, — сказала свекровь. — А он нет.
Цепочка звякнула, дверь закрылась. Нюра постояла, взяла коробку, потом наклонилась за пакетом, и её слегка повело — токсикоз не спрашивал, удобно ли.
Внизу её ждал Витя — друг Андрея, авиатехник с того же предприятия. Он приехал по её звонку, без вопросов, как всегда.
— Наверх подняться? — спросил он.
— Не надо. Забирай коробку, поехали.
Он молча поставил коробку в багажник. Сел за руль, подождал, пока она застегнёт ремень.
— Куда тебя везти, Нюра?
— Пока к Наташе. А вообще — не знаю. Мне бы работу.
— Ты же колорист. Краски подбирала на заводе.
— Завод закрыл лакокрасочный цех в марте. Я как раз тогда ушла, помнишь.
Витя побарабанил пальцами по рулю.
— Слушай. Есть контора. Маленькая, двадцать человек. Делают шумозащитные экраны для трасс и акустические панели для залов. Мне туда предлагали наладчиком линии. Я тянул.
— Почему тянул?
— Потому что у них долги. Кассовый разрыв, поставщики не отгружают, зарплату задерживают на две недели. Владелец, Семён Игнатьевич, старик упёртый, продавать не хочет, а вытащить сам не может.
— А почему ты вообще на это смотришь?
Витя усмехнулся без веселья.
— Потому что мне надо, чтобы днём было некогда думать. Ты в курсе, я развёлся. Полтора года назад. Маринка ушла, пока я был в командировке, и не просто ушла — она мне потом объясняла, что я сам виноват, что я скучный. Я пять месяцев жил в ангаре на раскладушке. Меня спасла только работа.
— Прости.
— Да ладно. Я к чему: тебе сейчас тоже надо, чтобы было некогда. И деньги надо. До декрета — оформиться, стаж набрать, чтобы выплаты не копеечные были.
— Витя, — Нюра повернулась к нему. — Меня не возьмут. Мне рожать в феврале.
— А ты скажи это Семёну Игнатьевичу сама. Он не по анкете смотрит.
Владелец принял их в конторе над цехом — комната с длинным столом и папками до потолка. Ему было шестьдесят восемь, руки в мелких шрамах от стеклоткани.
— Беременная, — сказал он, глядя в её паспорт. — Срок?
— Тринадцать недель.
— И чего ты хочешь?
— Работать в отделе продаж. Я не умею продавать, но я умею разговаривать. Меня на заводе всегда ставили объясняться с недовольными заказчиками, когда колер не совпадал. Я за три года не потеряла ни одного.
— Тут не колер. Тут дорожники, застройщики, подрядчики. Тут тебя пошлют на второй минуте.
— Пусть посылают. У меня сейчас очень высокий порог.
Семён Игнатьевич посмотрел на неё внимательно, потом на Витю.
— Лапин, она тебе кто?
— Вдова моего друга.
Старик помолчал.
— Ставлю обоих. Оклад маленький, процент нормальный. Но учтите: контора в яме. Если через год не вылезем — я всё закрою и раздам станки за долги.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Первые два месяца Нюра звонила по сто двадцать номеров в день. Ей отвечали односложно, бросали трубку, обещали перезвонить и не перезванивали. Она завела тетрадь, где записывала не только контакты, но и фразы, после которых её слушали дольше десяти секунд.
— Ты чего в тетрадку пишешь? — спросил как-то Витя, заглянув в перерыв.
— Слова. Вот смотри: если сказать «мы производитель», трубку кладут. Если сказать «у нас своя линия, и я могу отгрузить послезавтра» — слушают.
— Хитро.
— Не хитро. Люди боятся посредников и любят сроки.
К ноябрю она вытащила первый крупный заказ — шумозащитные экраны на объездной. Торговалась четыре дня, четырежды ездила с животом на переговоры, на последней встрече заказчик сказал:
— Анна, вы меня утомили.
— Я знаю. Я и себя утомила. Давайте подпишем, и я от вас отстану на девять месяцев.
Он засмеялся и подписал.
Семён Игнатьевич вызвал её к себе в декабре, когда впервые за полтора года выдал всем зарплату вовремя.
— Садись. Разговор.
— Слушаю.
— Двое приходили. Хотят купить контору целиком. Дают немного, но сразу.
— Продадите?
— Нет, — он придвинул к ней лист. — Я тебе долю дам. Двадцать пять процентов. Не подарок — за работу, с отработкой три года. И я в дело вкладываю свои, последние, на вторую линию. Согласна?
Нюра посмотрела на бумагу, потом на него.
— Семён Игнатьевич, я через полтора месяца рожаю.
— Я не слепой.
— Я могу полгода быть не в полную силу.
— Ты и в половину силы лучше, чем те, кто был до тебя в полную. Подписывай, пока я добрый.
Варя родилась четырнадцатого февраля, весом три двести. Первое, что Нюра увидела, — её брови. Ровные, тёмные, чуть приподнятые к вискам — брови Андрея, до последнего волоска.
В свидетельстве о рождении в графе «отец» записали Андрея: ребёнок родился в пределах трёхсот дней со дня смерти супруга, и загс оформил всё без единого вопроса. Нюра держала эту бумагу и думала, что теперь любая фраза про «нагуляла» стоит ровно ноль.
— Ты им покажешь? — спросила Наташа, приехав в роддом.
— Нет.
— Почему?! Это же документ! Это в лицо им бросить!
— Наташа, я не собираюсь ничего никому доказывать. Доказывают те, кому нужно чужое признание. Мне не нужно.
Работать она начала на двадцать четвёртый день. Ноутбук стоял на комоде, Варя спала в коляске, Нюра вела переговоры в наушниках и научилась говорить ровным голосом, качая коляску ногой.
Легко не было. В апреле сорвался договор на акустику для концертного зала — конкурент дал цену ниже себестоимости, и Нюра два дня не могла заставить себя открыть почту.
— Ты чего? — спросил Витя по телефону.
— Я проиграла.
— Ты проиграла один тендер.
— Витя, они мне сказали: девочка, иди пелёнки стирай. Прямым текстом. Мужчина пятидесяти лет сказал это мне в громкую связь при своих замах.
— И что ты ответила?
— Ничего. Положила трубку и заплакала в ванной, чтобы Варя не слышала.
— Плохо.
— Что плохо?
— Что ты ничего не ответила, — сказал Витя. — Через полгода ты им ответишь. Запиши его фамилию в свою тетрадку.
Она записала. Через одиннадцать месяцев тот же человек сам позвонил ей: конкурент сорвал сроки, зал горел, открытие сезона было под угрозой.
— Анна Сергеевна, выручайте.
— Выручу, — сказала Нюра. — Но по прайсу плюс двадцать процентов за срочность и стопроцентная предоплата.
— Это же грабёж!
— Это цена вашего решения, принятого в апреле. Я его помню дословно, хотите процитирую?
Он не захотел. Он заплатил.
К концу второго года выручка выросла втрое, вторая линия работала в две смены, а в конторе сидели уже не двадцать, а сорок четыре человека. Нюра взяла ипотеку на двушку в новом доме — тридцать процентов первым взносом, и ещё год выплачивала так, что ела гречку и радовалась. Потом появилась машина в кредит: серая, неновая, но своя, с детским креслом на заднем сиденье.
— Смотри, Варь, — сказала она дочери, пристёгивая её в первый раз. — Это наше. Целиком наше, никто не отберёт.
— Наша масынка, — согласилась Варя.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Свекровь возникла в супермаркете у кассы — так, будто её туда поставили.
Нюра катила тележку, Варя сидела в детском отсеке и держала коробку с печеньем обеими руками, как драгоценность. Галина Петровна стояла в трёх шагах и смотрела не на Нюру. Она смотрела на девочку.
— Господи, — сказала она. — Это же Андрюшка.
Нюра остановила тележку.
— Здравствуйте.
— Это его лоб. Это его брови. У него точно такая же складочка была вот тут, над переносицей, когда он хмурился. — Свекровь шагнула ближе. — Как её зовут?
— Варвара.
— Варенька. Ва-ре-нька, — свекровь протянула руку к коробке с печеньем. — Дай бабушке посмотреть, что у тебя?
Варя прижала коробку к груди и отвернулась.
— Не надо, — сказала Нюра и мягко отвела её руку. — Она не любит, когда к ней тянутся незнакомые.
— Я не незнакомая! Я родная бабушка!
— Вы — женщина из супермаркета. Для неё это одно и то же.
Свекровь выпрямилась.
— Я ошиблась. Ты это хочешь услышать? Хорошо. Я ошиблась.
— Мне всё равно, что вы скажите.
— Аня. Мне шестьдесят три года. У меня один сын был, и того нет. У меня ничего не осталось, кроме этой девочки.
— У вас осталась дочь. Лена. Она вам тогда очень помогала, я помню, она вас поддержала, — Нюра выкладывала продукты на ленту, не поворачиваясь. — Вот к ней и идите.
— Лена не рожает.
— Это не мой вопрос.
— Я в суд могу, — вдруг сказала свекровь, и голос у неё изменился. — Есть закон. Бабушка имеет право на общение с внуком. Это статья.
Нюра наконец повернулась к ней. Медленно, полностью.
— Подавайте.
— Что?
— Подавайте, — повторила Нюра. — Только сначала послушайте, что будет в суде. Там спросят, когда вы видели ребёнка в последний раз. Ответ: никогда. Спросят, помогали ли вы. Ответ: нет. Спросят, при каких обстоятельствах прекратилось общение с матерью ребёнка. И я принесу три вещи.
— Какие ещё вещи?
— Первое. Заявление в полицию от восьмого сентября, когда вы сменили замок и выставили мои вещи и документы моего покойного мужа на лестничную площадку. Участковый приезжал, есть материал проверки, я брала копию.
— Ты… ты писала на меня?
— Я фиксировала. Второе: свидетельство о рождении Вари, где отцом записан ваш сын. И третье — распечатка ваших сообщений. Вы мне тогда написали одиннадцать штук. Одно из них: «Нагуляла ребёнка и хочешь мою квартиру». Хотите, наизусть? Я наизусть помню.
Свекровь молчала. Кассир пробивала йогурты и делала вид, что её здесь нет.
— И ещё, — Нюра говорила ровно. — После гибели Андрея предприятие выплатило единовременное пособие. Вы получили его как мать, полностью. Я знала. У меня были все основания заявить о своей доле и о доле ребёнка — наследники первой очереди мы обе, а внучка наследовала бы по праву представления, если бы… впрочем, неважно. Я имела право на треть минимум. Я не подала ни одной бумаги. Ни одной, Галина Петровна.
— Почему? — тихо спросила свекровь.
— Потому что это были деньги за его смерть. Я не хотела строить на них жизнь. Я построила на своих. Вот эта машина на парковке — моя, в кредит. Квартира — моя, в ипотеке на девятнадцать лет. Четверть доли в производстве — моя, заработана. И дочь — моя.
— Она и его тоже!
— Его — да. Вашей — нет. Вы отказались от неё в прихожей, когда она была одиннадцатинедельной и не могла вам ответить. Я тогда стояла перед вами и просила сделать анализ. Помните, что вы сказали? «Бумажка из подвала».
Пакеты были уложены. Нюра взяла тележку.
— Дай хоть в щёчку поцеловать, — сказала свекровь.
— Не прикосайтесь.
— Я же не чужая!
— Вы чужая. Это не оскорбление, это факт, который вы сами оформили. Своими руками, с замком и слесарем.
Она покатила тележку к выходу. Варя, обернувшись, посмотрела на седую женщину и на всякий случай помахала ей печеньем.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Лена приехала к матери в тот же вечер — она делала свадебные торты на заказ, руки у неё пахли ванилью, и она вечно была в спешке.
— Ты чего звонила семь раз? Я на работе была, у меня четыре яруса стояли.
— Я её видела, — сказала Галина Петровна. — Я видела внучку.
— И?
— Лена, это Андрей. Это вылитый Андрей, я как в лицо ему посмотрела. Те же брови. Та же складочка.
— Ну и что теперь.
— А то, что мы с тобой натворили! — свекровь повысила голос. — Ты помнишь, что ты тогда сказала? Гони её, и всё! Ты стояла в дверях комнаты и говорила: она нам никто!
— Мать, ты сама первая начала. Ты чемоданы собрала, не я.
— А ты меня поддержала! Если бы ты хоть слово поперёк сказала, я бы одумалась! Я в горе была, я не соображала, а ты соображала!
Лена села на диван, сняла резинку с волос.
— Ладно. Ошиблись. Что ты от меня хочешь сейчас?
— Чтобы ты поехала к ней. Ты моложе, вы почти ровесницы, она с тобой поговорит.
— Не поеду.
— Почему?
— Потому что мне стыдно, — резко сказала Лена. — Ты этого хотела услышать? Стыдно.
Мать помолчала, потом сказала другим голосом — тем, каким задают вопрос, который давно сидит внутри:
— Лена. А ты сама-то когда родишь? Пятый год замужем. Пятый! Костя мужик хороший, работящий. Вы что тянете?
— Мать, не надо.
— Как не надо? Мне надо! У меня внучку отняли, потому что мы дуры, а ты сидишь и торты лепишь! Может, хватит уже карьеру строить из крема?
— Мать, прекрати.
— Или ты ждёшь, пока сорок стукнет? Да я в твои годы уже двоих на ноги ставила! Пойди к врачу, проверься, может, у Кости что…
— У меня, — сказала Лена. — У меня.
В комнату вошёл Константин, в руках плотный жёлтый конверт.
— Продолжай, — сказал он. — Мне тоже интересно послушать. Ты уже четвёртый год «собираешься сказать».
— Костя…
— Галина Петровна, — он положил конверт на стол. — Вот. Раз уж тут семейный совет. Смотрите.
Свекровь взяла бумаги, начала читать, и губы у неё зашевелились.
— Операция… удаление… это что?
— Это было за четыре месяца до нашей свадьбы, — сказал Константин. — Ей двадцать шесть было. Осложнение, экстренная операция, детей своих не будет. Никогда. Не «потом», не «если полечиться» — никогда.
— Лена… — прошептала мать.
— Я хотел детей, — Константин говорил спокойно, и от этого спокойствия в комнате стало тяжело. — Я об этом говорил на втором свидании. Я говорил: для меня это главное. И я четыре года слышал: давай в следующем году, давай квартиру доделаем, давай я заказы разгребу.
— Я боялась, что ты уйдёшь, — сказала Лена. — Я просто боялась.
— Ты не боялась. Ты решила за меня. Ты взяла и вычеркнула четыре года моей жизни, потому что так тебе было удобнее.
— Мы могли бы усыновить! Могли бы! Костя, мы и сейчас можем!
— Могли бы. Если бы ты сказала тогда, я бы, может, и не ушёл. Мы бы вместе это тащили. Но ты не сказала. Ты водила меня обещаниями за нос.
Он посмотрел на тёщу.
— Знаете, что самое противное? Я всё это время думал, что проблема во мне. Я к врачу ходил, сдавал анализы, переживал. Она знала и молчала. Она смотрела, как я переживаю, и молчала.
— Костя, я умоляю…
— Я съеду завтра. Вещи уже собраны. Развод — через суд, имущество пополам, спорить не буду. — Он кивнул: — До свидания, Галина Петровна.
Дверь за ним закрылась негромко.
Лена сидела, глядя в пол. Мать держала медицинские бумаги на вытянутых руках, будто те были горячими.
— Четыре года, — сказала мать. — Ты четыре года врала мужу. А меня учила, как поступить с беременной вдовой моего сына.
— Мать, не начинай.
— Нет уж, начну. Мы с тобой одинаковые, оказывается. Ты боялась, что тебя бросят, и врала. Я боялась, что у меня отнимут квартиру, и вышвырнула на площадку живого человека с ребёнком внутри. И самое поганое, Лена, что ни ты, ни я не проверили. Ты не проверила, как Костя отнесётся. Я не проверила анализ. Мы обе всё придумали в своей голове и по придуманному пожили.
— И что теперь.
— Теперь ничего. Теперь с этим будем жить. Обе.
***
Прошло чуть больше двух лет.
Нюра стояла у новой линии в цехе и подписывала акт приёмки. Ей исполнилось тридцать два, доля в производстве выросла до тридцати пяти процентов, а Семён Игнатьевич, уходя от дел, назначил её исполнительным директором и сказал только одно: не продавай, пока я жив.
— Анна Сергеевна, — окликнул мастер. — Там к вам женщина. Пожилая. В проходной сидит второй час, не уходит.
— Фамилию назвала?
— Тимофеева.
Нюра дописала подпись, закрыла папку.
— Скажите, что я не приму. И скажите ещё: пусть не приходит сюда больше. Это моё рабочее место, тут сорок четыре человека, им незачем смотреть чужие сериалы.
— Понял.
Домой они с Витей ехали вместе — он вёл, Варя на заднем сиденье пересказывала, как в садике делали ёжика из шишек.
— Опять приходила? — спросил Витя.
— Приходила.
— Не жалеешь, что не пускаешь?
Нюра подумала.
— Витя, я жалею только об одном. Что тогда, в прихожей, я минуты три стояла и оправдывалась. Три минуты своей жизни я потратила на то, чтобы доказать человеку, который заранее решил мне не верить. Больше я так не делаю. Ни на работе, ни дома.
— А если Варя потом спросит про бабушку?
— Скажу как есть. Без ругани, без грязи. Вот бабушка, вот что произошло, вот документы. Вырастет — решит сама. Она имеет право знать правду, а я имею право не пускать в дом того, кто однажды поставил мои чемоданы к двери.
— Разумно, — сказал Витя. — Я, кстати, хотел спросить.
— Спрашивай.
— Ты замуж за меня пойдёшь?
Нюра повернулась к нему. Он смотрел на дорогу и держал руль так, будто от этого зависела вся его биография.
— Витя, ты четыре года подряд возишь нас, забираешь Варю из садика, когда я на переговорах. Ты раньше не спрашивал.
— Раньше я был битый. Теперь просто пожилой и надёжный.
— Тебе тридцать шесть.
— Вот я и говорю: пожилой и надёжный.
Она засмеялась.
— Пойду. Но с условием.
— Каким?
— Свою квартиру я не продаю и долю не переписываю. Не потому, что не верю. А потому что у Вари должно быть своё — на случай любой прихожей и любого чемодана.
— Договорились, — сказал Витя. — Я вообще-то тоже тебе одну штуку не говорил.
— Ну?
— Андрей мне в последнюю смену сказал, что вы, кажется, ждёте. Он не был уверен, он предполагал. Он мне сказал: если девочка, назовём Варей.
Нюра долго молчала.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Вот это — было мне нужно.
— Мам, — подала голос Варя с заднего сиденья, — а можно мне ёжика домой забрать? Он колючий, но добрый.
— Можно, — сказала Нюра. — Такие как раз и нужны.
КОНЕЦ
